Михаилу (имя изменено в целях безопасности) немного за 50 В январе 2026 года его задержали за фото российской военной техники, отправленные в телеграм-канал «Беларускі Гаюн». Позже суд приговорил Михаила к «химии» с направлением в исправительное учреждение. Об общении с сотрудниками ГУБОПиК и другими силовиками, условиях в СИЗО, через которые ему пришлось пройти, пневмонию за решеткой от которой он там чуть не умер, беларус рассказал правозащитному центру «Вясна».
Силовики вышли на Михаила в январе 2026 года.
«Перед самым задержанием мне позвонил сотрудник ГУБОПиК, представился и говорит: „Михаил, на пять минут поговорить“. Я убегать не стал, все-таки не молод. Сказал ему, что приеду, а сам позвонил родным и предупредил: если через два часа не выйду на связь, то я в тюрьме, готовьте передачу», — вспоминает Михаил.
По его словам, он не стал отрицать, что отправлял фото «Беларускому Гаюну», силовики же пытались читать ему лекции о единстве Беларуси и России и с каким-то диким уважением к России рассказывали о своем видении мира.
«Но когда я сказал, что в данном случае их работа — это исключительно уничтожение соотечественника в пользу российских властей, и что по сути это против Беларуси они воюют, то замолчали, и больше к таким разговорам не возвращались», — добавляет мужчина.
По словам Михаила, отправлять информацию в телеграм-канал «Беларускі Гаюн» начал еще в 2022 году, когда российские войска только входили в страну.
«Однажды ночью я ехал по трассе, навстречу шла российская колонна. Меня дважды чуть не выбросили с дороги. Сидели в кабинах ребята-буряты. «Братья» наши и «защитники» от нашего благополучия и имущества. Поэтому на допросе в Следственном комитете я не скрывал своей позиции. Сразу сказал, что отношусь к российскому государству с ненавистью, — говорит мужчина.
Он добавляет, что приводил следователям примеры из истории, когда Россия забирала себе беларусские территории, те же в ответ только «хмыкали и улыбались». «Но кое-какие мысли я им в голову посеял», — уверен он.
«Условия рассчитаны на полное уничтожение»
Первым серьезным испытанием стал изолятор временного содержания. Условия содержания там, по словам Михаила, были просто скотскими, таким же скотским поведением отличались и охранники.
«Там работали обычные ребята из деревни, которые поприезжали в город «нічэво не дзелаць» и получать деньги. Мне сразу сказали, что матрас не дадут, зекам запретили давать мне чифирь и курить, предупредили, что каждые два часа должен сдавать им какой-то рапорт. Лечь даже на железо (железные нары. — Прим. ред.) тоже запрещали. Но я лег, они кричали, кричали, угрожали, а потом как-то утихли. Потом новая смена, и все по новой. Кричат, угрожают, а потом уже говорят, что ждут, когда меня отправят на централ. Потому что они устали бегать и кричать. И каждая смена спрашивала, хорошо ли мне лежать на голом железе. Я всегда отвечал, что супер, лучше, чем тебе на продоле».
Из-за того, что окно в камере было открыто даже зимой, мужчина быстро заработал воспаление легких.
«В СИЗО-3 в Гомеле я приехал уже серьезно больным. На проверках говорил, что мне нужна помощь. Потом уже и не говорил, просто полусидел и подыхал. Ночью мешал людям спать, хрипел и кашлял. Еду тюремную есть не мог, мое состояние становилось все хуже и хуже. Соседи по камере стучали в дверь, требовали врача. Они (врачи) приходили и говорили: «Не дури голову, ты здоров, лекарства бечебешникам не положены». Через несколько дней мне это надоело, и я просто сказал: «Идите в задницу, вам же меня в одеяле выносить и доклады писать». После этого я больше их не звал, а только ползал по камере как тот призрак, просто валился с ног и давился кашлем. Только когда состояние стало стабильно плохим, уже сами милиционеры сказали так называемым медикам, чтобы меня осмотрели. А потом уже анализы, диагноз, какие-то лекарства. Понемногу начал есть. Выжил исключительно благодаря сокамерникам, которые буквально заставляли меня есть», — говорит Михаил.
Быт в гомельском изоляторе представлял собой методические психологические и физические пытки. Отдельным видом их была круглосуточная трансляция российской попсы.
«Зимой очень холодно, все курят прямо в камере, окна открывать не дают. Спишь в куртках, дышишь вонью. Но главная психологическая пытка — это трансляция «Душевного радио» на полную громкость. Бесконечная тупость, «Земля в иллюминаторе», «А он тебя целует». Все одинаковое. С 6 до 22 часа. Через неделю ты помнишь все тексты наизусть и начинаешь сходить с ума. Когда я просил сменить волну на что-то государственное, чтобы гимн, президент и т.д., корпусный отвечал: «Я тебе не диджей»».
«Конфликты, агенты, домино»
В СИЗО Михаил выбрал специфическую тактику защиты от круглосуточного наблюдения — искреннюю иронию. Чтобы не сломаться морально, он доводил ситуацию до абсурда и устраивал для охраны настоящие театральные перформансы.
«В каждой камере висит видеонаблюдение со звуком. Я подходил и говорил прямо в объектив: «Спасибо, гражданин начальник, за кашу и за хлеб! Спасибо за вашу доброту, за котлету, за то, что посадили!» Говорил, что только тюрьма мне дала настоящий фундамент жизни, а до нее я был даже не 0, а минус».
Михаил рассказывает, что сотрудники тюрьмы постоянно интересуются у заключенных, как те себя чувствуют, а также по поводу еды.
«Вся система ломает голову, хорошо ли кормят зэка. Адвокаты даже спрашивают. Спецотдел спрашивает. Молодухе из спецотдела я предложил свою пайку. И она даже не обиделась. Думаю, они дома едят хуже. Правда. Ведь зеки же разные. У некоторых не то что необходимое, а и деликатесы всякие. А они ходят бедные месяц по коридорам за 1 300 рублей, из которых нужно и есть, и курить, и надеть что-то, кроме формы. Не хватает», — уверен он
Чтобы вытащить из политических дополнительную информацию или создать основания для новых дел, тюремная администрация активно использовала провокаторов, рассказывает собеседник.
«Однажды в хату (камеру. — прим. ред.) привели «агента». Он постоянно лез с разговорами, расспрашивал меня о планах выезда в Польшу, о моих взглядах. Говорил, что тоже (как кто?) хочет уехать, но вот пока что не вышло. И может я бы как-то помог. И еще настойчиво вызывал на диалог, добивался от меня критики власти. Диалоги происходили, только он всегда отвечал штампами с беларусского телевидения. Потом у меня с ним случился конфликт, до драки не дошло, но на грани. Он поговорил с опером и переехал в другую хату», — рассказал мужчина.
«Я не собака, чтобы жить в сарае»
Судебный процесс прошел по заранее написанному сценарию. Михаил говорит, что из-за того что был сильно болен, почти все время спал в клетке.
«Когда я сказал им о том, что понимаю все, что здесь происходит, и прошу как-то в короткий срок со мной расправиться, потому что хочу быстрее в колонию, что они плюют на закон, который не имеет обратной силы, они реагировали специфически. Вот змея смотрит и глаза не мигают — так и судья на меня смотрела и монотонно говорила, что надо соблюдать регламент».
В результате Михаилу присудили «химию» с направлением в исправительное учреждение, и до распределения отпустили домой. Он сразу начал готовиться к отъезду из страны.
«Я понял, что «химия» для меня — это ловушка. Там заставляют политических убирать туалеты на камеру, чтобы перевести в «низкий статус». Если откажешься, то новый срок и колония. Но я не собака. Повиноваться можно здравому смыслу, Господу Богу, какой-то доброй просьбе, а не наглости этой. Я бы не стал себя ломать ради того, чтобы просто выжить. Поэтому я уехал, как только появилась возможность. Я не хочу жить в сарае».
Путь за границу затянулся. Только через несколько месяцев Михаил смог выехать в Польшу.
«После гомельского санатория у меня минус 17 кг. Торба болезней каких-то. И никакого желания жизни. Мои мозги выжжены еще с 2022 года. Я похож на деревянную некрасивую куклу: куда поставили, там и стою. Это просто паралич воли. Который надо как-то отключить. Ведь жизнь же не заканчивается», — говорит он.